Огонь и вода
Мы решили отправиться на своеобразную «экскурсию-расследование» вместе с искусствоведом Алексеем Угольниковым, чтобы прочесть главную визуальную летопись Краснодара и расшифровать многослойный текст, сокрытый в самой крупной городской мозаике.
«История книгопечатания», известная по строке Арсения Тарковского «Я вызову любое из столетий», — самое большое и, бесспорно, самое знаковое панно города. Почти 440 квадратных метров смальты, света и смыслов — главное творение художника Валентина Федоровича Папко и одно из ключевых произведений краснодарского модернизма.
Мозаика создавалась как часть единого художественного ансамбля Дома книги. Ее собирали не на стене, а в мастерской — из квадратных бетонных блоков, в каждый из которых вручную выкладывали цветные стеклянные кубики. Затем готовые фрагменты монтировали на фасад. Работу вела целая команда, а Валентин Федорович осуществлял авторский надзор, блюдя чистоту замысла.
— Техника здесь говорит сама за себя, — отмечает Алексей Угольников. — Линии композиции то следуют за рисунком, плавно перетекая, то вдруг выстраиваются в строгие параллели, словно отсылая к традициям античности. Эта смена ритма оживляет плоскость стены, делая изображение динамичным, почти кинематографичным.
Безупречное исполнение — лишь первый слой. Мало кто говорит о глубинной истории, которую оно рассказывает. А точнее, о нескольких историях. Панно устроено как сложный текст, где переплетаются миф и религия, наука и поэзия, прошлое и будущее. Это поток образов, где каждая сцена отзывается в другой. Здесь соединяются два взгляда на мир: с одной стороны — вера, интуиция и образное мышление, с другой — разум, техника и прогресс.
— Композиционно оно делится на две части, — подчеркивает исследователь. — Слева — вертикаль, огонь, христианская традиция, мужское начало. Справа — горизонталь, вода, античные мифы и женские образы. Но противоположности не спорят, а уравновешивают друг друга, создавая ощущение целостности мира.
Семнадцать метров в высоту
Центральная фигура левой части — Иван Федоров. Его образ грандиозен: около 17 метров в высоту. Он отсылает к знаменитому московскому памятнику, но Федоров — не просто исторический персонаж. Это библейский старец, демиург, создатель. Размер его фигуры намеренно превышает масштаб всех остальных.
— Мы видим здесь кафтан с характерными застежками, похожие черты худощавого аскетичного лица, бороду и перехваченные ремешком волосы — признак принадлежности к ремесленному цеху, — описывает Угольников. — В его руках — книга с инициалами «ИФ», из которой вырывается строка Арсения Тарковского: «Я вызову любое из столетий». Она символизирует память, знание и вечность.
Идея заключалась в том, чтобы вывести образ печатника за рамки ремесла. Превратить его в символ культурного знания, в героя, который благодаря связи с историей книги преодолевает время. Задача стояла не просто в физическом увеличении масштаба, но в возвышении смысла — до уровня Создателя.
— Стихотворение Арсения Тарковского идеально легло в эту концепцию. Его предложил сам Валентин Федорович Папко, — говорит искусствовед.
Федоров на панно кажется одновременно застывшим и движущимся: ноги выведены в профиль, торс почти анфас, а голова повернута на три четверти — поза создает эффект медленного, «вечного» шага.
— Суровый старец словно смотрит сверху вниз — на людей, события прошлого и даже на тех, кто стоит перед мозаикой, хотя его глаза закрыты. Образ намеренно строгий: сжатые губы, резкие скулы, нахмуренный лоб усиливают ощущение силы и власти. Кожаная повязка на голове, которая обычно указывает на принадлежность к ремеслу, здесь воспринимается шире — как знак Демиурга, создателя мира, — продолжил исследователь.
Еще одна интересная деталь — холодные, мерцающие одежды первопечатника будто сотканы из света и космоса. Художник использует десятки оттенков голубого, лилового, жемчужного, создавая ощущение неземного сияния.
Единство науки и искусства
У этого творца, по словам Алексея Угольникова, есть темный антипод — фигура с горящей книгой в нижней части панно. Формально это отсылка к событиям 1933 года, когда в нацистской Германии публично сжигали книги «неугодных» авторов. По сути же — образ разрушителя, ложного пророка, резко противопоставленного созидателю-Федорову.
Все эти сцены разворачиваются на фоне глубокого темно-синего, почти черного пространства. Это не просто фон — это космос. Парящие звезды и планеты соединяют византийскую традицию «надмирного» с научной картиной Вселенной, превращая стену во вневременное окно.
Если вновь вернемся выше, в левой части также особое место занимает мотив «невозможной архитектуры» — лестницы, вдохновленный работой «Относительность» нидерландского художника Маурица Эшера. На ступенях — имена ученых: от Коперника и Бруно до Королева и Циолковского. Здесь же — портретно изображенный Леонардо да Винчи.
— Вероятно, в этом образе художника и ученого автор показывает одну из главных идей панно — единство науки и искусства, разума и интуиции, логики и чувства, — подчеркивает Алексей Угольников.
Стихия воды и античные образы
Правая часть панно — это мир поэзии, музыки и воды. Здесь все построено на плавных, горизонтальных линиях. В верхней части, которую хорошо видно с улицы, нас встречают образы из античной мифологии. Одна из девушек летит, держа в руках древние музыкальные инструменты — свирель и лиру, а ее голова увенчана лавровым венком. Это муза танца или песни.
— Рядом — другие женские фигуры, связанные со стихией воды, словно вышедшие из морской пены. Чуть выше изображен юноша-атлет, напоминающий древнего титана. Птица, взмывающая с его руки, — яркий символ свободы и порыва в будущее, знакомый многим по горьковскому «Буревестнику», — подчеркивает искусствовед.
Нижний ярус этой части панно более земной и драматичный. Мы видим красноармейца, погруженного в тяжелые воспоминания о погибших товарищах. Рядом девушка читает книгу — возможно, книгу памяти. Их призрачные образы парят выше, словно напоминая о том, что герои живы в наших воспоминаниях.
А еще правее художник переносит нас уже в будущее — здесь разворачивается фантастическая сцена освоения других планет, мечта о космическом завтра человечества.
Архив сгорел
При всей объемности фигур и иллюзии глубины мозаика остается плоскостной, «прикрепленной» к стене. Это сознательный прием, характерный для монументального искусства 1970-80-х годов, когда художники стремились не разрушить архитектуру, а продолжить ее средствами искусства. Валентин Папко буквально вписывает реальное здание в изображение: окна, лестницы, бетонные конструкции получают отражение в мозаике, превращаясь в часть единого художественного пространства.
— Основная сложность в изучении этого панно связана с архивами. Главный массив документов — фотографии, эскизы, записи — был утрачен. Он сгорел в начале 2000-х годов, оставив многие детали создания работы безвозвратно утерянными. Мне потребовался почти год, чтобы по-настоящему изучить эту монументальную мозаику, — рассказывает Угольников.
Элементы здесь раскрываются постепенно, как шифр. Именно поэтому его анализ занял так много времени.
— В городе есть и другие мозаики, но эта самая крупная и сюжетно сложная. Подобной глубиной обладает, пожалуй, еще работа на цирке — но это уже другая история, — завершает беседу искусствовед.
