Было как будто вчера
Владимир Борисович встречает нас в парадном кителе, увешанном медалями. Среди них не только военные, но и «строительные»: инженер-строитель по профессии, он 20 лет был проректором «политеха», 12 лет — президентом Ассоциации «Кубаньнефтегазстрой». При участии этой ассоциации строились «Сахалин-2», «Голубой поток», КТК и др.
Во время рассказа ветеран то и дело отвлекается, забегая вперед. На протяжении всех двух часов крутит в руках сигарету, но закуривает лишь в конце, когда нет сил переживать воспоминания. С тех дней, которые описывает малолетний узник фашистского концлагеря, прошло более 75 лет, но его голос то и дело срывается от подступающих слез.
Говорит, когда приходит в школу на «урок мужества», просит, чтобы ему дали «бандитский» класс. Когда урок заканчивается, «отъявленные» сорванцы сидят притихшие, девочки шмыгают носом и никто не торопится на перемену.
В 2016 году Владимир Андрейчев был участником торжественных мероприятий в Бресте, посвященных 75-летию со дня начала войны и защиты Брестской крепости (с тех пор он каждые пять лет посещает торжества в этом белорусском городе; отправился на них и в этом году, на ж/д вокзале Краснодар-1 его лично провожал мэр краевого центра Евгений Наумов). Во время театрализованной военно-исторической реконструкции тех событий он сидел в первом ряду рядом с генералом депутатом Госдумы Владимиром Шамановым. На сцене разыгрывалась сцена, в которой умирающий командир заставы просит мальчика — совсем еще ребенка — нажимать на гашетку пулемета: он остался последним из выживших бойцов. В этом месте ветеран потерял сознание, а когда очнулся, увидел над собою лицо генерала: «Не умирай, боец!» Ответом было: «Бойцу тогда не было и 10 лет…»
На часах было — 3.30
— В конце мая 1941 года я окончил 3-й класс, и мы с мамой и 2-летней сестренкой Неллой приехали из подмосковного Воскресенска в Брест-Литовск, куда годом ранее командировали моего отца, Бориса Григорьевича — видного мостостроителя и политрука запаса, — начинает свой рассказ Владимир Андрейчев.
Ветеран очень хорошо помнит время, когда началась война. В разных источниках утверждается, что в 4 часа утра, но он утверждает — в 3.30.
— Ночью 22 июня 1941 года я проснулся из-за какого-то отдаленного грома, — вспоминает Андрейчев. — Вышел на крыльцо, там — отец. «Что это, папа?» — «Просто гроза, сынок, иди спать». В этот момент я посмотрел на его наручные часы — у него были большие «кировские» — стрелки показывали 3.30.
В ту же минуту мимо отца с сыном пробежал полуодетый командир с пистолетом в руке. На вопрос, что происходит, он ответил: «Война, товарищ замполит!»
И тут предрассветное небо Брест-Литовска закрыли немецкие самолеты. Борис Григорьевич ушел в свое подразделение. Мама, Евгения Андреевна, схватила детей и побежала с ними в поле, где рожь была такой высокой, что накрывала человека с головой. В ней, спасаясь от возможного обстрела, уже прятались другие семьи «восточников» — так называли советских граждан, приехавших в Западную Белоруссию с востока.
— Нас нашел автоматчик. Это был настоящий ариец — высокий, голубоглазый, одетый в голубую рубашку с закатанными рукавами. Указывая на меня с сестрой, он спросил маму по-польски: «То твое дзеци?» Мама языка не знала, молчала. Тогда он заговорил на русском: «Советы?» Мама кивнула, сказала, что ее муж — строитель. «Идите домой, но лежите на полу до тех пор, пока обстрел не закончится». Не знаю, почему он был с нами так добр. Может, в его задачи не входило расстреливать мирное население, даже советских граждан. А может, был приказ брать пленных, чтобы потом гонять их на работы.
«Жми на гашетку!»
Но Владимир домой не пошел. Оставив мать с сестрой, он побежал к устью, где Муховец впадает в Буг. Мальчик еще раньше заметил, что здесь окопались наши бойцы и отстреливались от противника с помощью пистолетов и пулемета «максим». Их было человек 10-15, некоторых из них, в том числе командира заставы, он знал. Володя, чтобы как-то помочь воинам, носил из реки воду в каске — охлаждать пулемет. Но продолжалось это недолго: бойцы гибли один за другим. Когда остался только командир, то он, сам полуживой, подозвал ребенка: «Володя, нажимай на гашетку!»
В этот момент рядом разорвался снаряд, и всех накрыло землей. Когда мальчик очнулся, обстрел прекратился.
— До сих пор не знаю почему, но я побежал в крепость, а не домой. Знаете, мне думается, что Брестская крепость пала прежде всего потому, что у защитников не было воды — водопровод разбомбили, а бегать к протекающим рядом Бугу и Муховцу было невозможно: немцы простреливали пространство между реками и крепостью. В крепости же, помимо самих бойцов, прятались их семьи, на улице стояла невыносимая жара, и вода закончилась намного раньше, чем патроны и гранаты.
После очередного сильного обстрела часть защитников крепости и мирного населения попала в плен. Среди них был и наш герой.
— Колонну из сотен пленных охраняли всего человек 5-6 автоматчиков, и я не мог понять, почему никто не бежит или не нападет на этих автоматчиков, — до сих пор удивляется Владимир Борисович. — В какой-то момент я рванул в узкую улочку и прибежал домой, где застал маму, не чаявшую уже увидеть меня живым.
В концлагере
На следующий день к Андрейчевым приехал какой-то белорус на повозке, сказал, что завтра за ними придет гестапо и им нужно уезжать. Кто был этот человек, ветеран не знает, но думает, что здесь не обошлось без помощи отца.
Семью отвезли в деревню Хмелево, за 25 км от Бреста. Первые месяцы жили спокойно, Вова устроился пастухом. Но в начале 1942 года немцы стали свозить семьи «восточников» в райцентр Жабинку — печально известный городок, сначала превращенный фашистами в еврейское гетто, а позже ставший для них могилой — здесь расстреляли сотни человек.
— Немецкий лагерь представлял собой небольшой квартал из частных домиков, огороженный колючей проволокой. В хаты заселяли по несколько семей, так что ступить было некуда. Пленных вообще не кормили — только тех, кого гоняли на какие-то работы — в основном они рубили лес, стирали и чинили одежду немецких солдат, чистили их туалеты и пр. Дети умирали от голода и полной антисанитарии — мыться было негде, вши и тиф процветали.
Володя на работы ни разу не ходил. Вместо этого он каждый день… убегал из лагеря.
— Не понимаю, почему этого не делали остальные. Мы провели в гетто около полугода, и первое время за нами вообще никто не следил. Да, висели предупреждающие надписи, что выход за колючую проволоку карается смертью, но охраны же не было! Это уже потом появились вышки и автоматчики.
Мальчик, уже хорошо научившийся говорить по-белорусски, выпросил у кого-то в храме оловянный нательный крестик, выучил «Отче наш», и когда его на улице останавливали немцы, он говорил, что местный. Если заставляли это доказать, он читал молитву и его отпускали — «восточников» считали неверующими.
— Я занимался тем, что подворовывал и попрошайничал у местных, за счет чего кормил маму с сестрой и еще одну женщину с ребенком, жившую с нами. Она была очень красивой, и в какой-то момент с ней сошелся немец-инженер. Но их выдали. Немцу — ничего, а над женщиной жестоко надругались и искололи штыками в сарае за нашей хатой.
Побег
Осенью 1942 года было объявлено, что всех узников отправляют на работы в Германию. Пленных — около 500 человек — перевезли в школу неподалеку и стали куда-то уводить группами по 20-30 человек.
— Я был уверен, что в Германию нас не увезут, а просто расстреляют, стал уговаривать маму бежать, но она боялась — гладила меня по голове, приговаривая, что все будет хорошо. До нас очередь дошла уже в сумерках. Ехали километра три-четыре. Когда остановились, я увидел длинные рвы, заполненные голыми телами убитых и раненых — казалось даже, что рвы «дышат». Прозвучала команда: «Раздевайтесь!» Мы с мамой стояли с краю, рядом — лес. Я прошептал ей на ухо: «Бежим!», но она как будто окаменела, только крепко прижимала к себе сестру. Тогда я схватил ее за руку, рванул на себя, и мы побежали.
Раздалась автоматная очередь, рядом просвистели пули. Только через несколько километров Володя понял, что у него прострелена нога, но погони не было. Интересно, что в Книге Памяти Жабинского района Белоруссии, изданной в 1999 году, Андрейчевы считаются расстрелянными. На месте казни установлен памятник.
Семья сначала скиталась по лесу, перебиваясь кореньями, грибами и ягодами, потом какое-то время пряталась у добрых людей в сарае, а когда это стало невозможно, на свой страх и риск вернулась в Хмелевку, но немцы и полицаи их уже почему-то не трогали.
Мама Владимира Андрейчева оккупацию Белоруссии не пережила, но отец остался жив — с ним Володя и Нелла встретились уже после войны.
